Петербуржцы

"Я стою, просто стою, а подо мной небо. Бескрайние лазурные просторы, где-то внизу летит птица. На мне такое же голубое как небо пальто, потому что тут отнюдь не жарко, ведь я над небом. Вокруг меня облака, а я на краю одного из них, смотрю вниз. Шаг, еще один. Я хожу по воздуху.... Я тут властвую.

Я стою в большой грязной луже, вокруг меня подтаявший снег, а сам я в голубом пальто, потому что сейчас февраль и еще холодно. В луже отражается небо, высоко надо мной парит птица. Откуда-то сверху на меня смотрит кто-то большой, ходящий по воздуху, и ласково смеется..."  (записано в заметки на телефоне в 4.38)

Подсвеченные тыквенным светом фонарей маслянистые хлопья снега валятся на асфальт, перила моста, Пете на шапку и мне за шиворот. Две бутылки карамельного пива бьются в пакете, легко тянет выпечкой из-за державных дверей закрытой кондитерской,на улице ни души, греет изнутри молочный улун, пытаюсь спрятать онемевшие руки в карманы.

Мы были в Петербурге совсем недолго,но воспоминаний осталась уйма. Пускали дым в холодном тамбуре, выяснили,что "поребрик", "парадная", "шаверма", практически не выходили на улицу, прогулки по городу нам заменила проплывающая панорама из-за стекла такси, а Кунсткамеру с музеями-кофейни. А как мы ежедневно убеждались,что город на Неве не даром считается культурной столицей,особенно,когда увидели электронную книжку у водителя,а как застряли в лифте и я декламировал стихи,дабы соответствовать обстановке. А чего стоил наш подъезд? Кованая решетка, лепнина на терракотовых стенах и высоченные потолки. Мы начали готовить дома,но я бы не сказал,что это вышло дешевле,чем если бы мы ели в  фешенебельных ресторанах. У нас были табачные ванны и совместные просмотры дурацких фильмов, девочки ходили в гей-клуб,а мы сочиняли стихи.

Сильнее всего мне запомнилось,как мы с Милой ходили в Эрмитаж переодевшись друг в друга. На мне: карминовая помада "CHANEL", тени и румяна "CD", тончайшие колготки, короткое платье и пальто "BURBERRY", на ней: брюки "DOCKERS", очки "RAY BAN", кремовая рубашка "U.S. POLO" и алеющий отпечаток моих накрашенных губ на лице. Всем,кто говорил,что это ненормально,что я голубой или что-нибудь похлеще- ДА. Пусть именно таким я останусь в ваших воспоминаниях,а не одним из скучных серых "друзей",которых вы видите ежедневно. Как и должно подростку я отрицаю все, отрицаю отрицание, но также не переношу людей все отрицающих и в этом своем максимализме, капельке нигилизма я нахожу душевное спокойствие,которое не могу обрести проживая месяц за месяцем с вашими унылыми мордами рядом.

Извините,но " я ебал ваши принципы в принципе" , а 7 марта, вероятнее всего, я буду с фиолетовой бородой. Идите на хуй.

 Искренне ваш,Дыня. 

Искренне ваш,Дыня. 

Сегодня мы споем похоронный марш нашей любви. Выпьем вина, посмеемся. Расставим окончательные точки, прервав цепь многократных запятых. Ты купишь у старушки букет едва распустившихся пионов и торжественно впихнешь их в мою уже чужую руку. 

Мы глотнем одновременно воздуха свободы и доверительно сообщим друг другу: «Как же хорошо друг друга не_любить, не_думать, не_верить. Как магически притягательно это «я больше тебя не жду». Мне все равно на твои звонки, тебе все равно на мои слова. Пути-дорожки разошлись, оставив на перекрестке прощания последний взгляд и легкую грусть.

Твой поезд поедет в противоположную сторону, ты на прощание взмахнешь рукой, я улыбнусь в ответ. Отвернусь. Сяду в свой поезд и поеду домой.
Наша любовь, пожалуй, умерла намного раньше, это были просто немного припозднившиеся поминки.

Прощальные попытки слов, последняя горсть земли, а на столе моем еще живой, еще вдыхающий короткую жизнь, распустившийся едва, букет белоснежных пионов.

Помнишь, как мы тащили напольные часы – почти в два раза выше меня, в огромной коробке, переложенной газетами, смеясь и чуть не роняя. Вся эта машинерия внутри них звенела и жалобно подвывала, когда мы все-таки задевали за стены и перила, за кучу соседских вещей – каких-то сервантов и стопок журналов «Новое время», года девяностого.

А потом, свалив их в коридоре, и отсмеявшись, открыв коробку (мы так их и нашли, случайно, около гаражей, по длинной коробке – «а вдруг там труп?», «ты с ума сошел, кто оставляет труп посреди улицы», «нет, а вдруг, давай проверим»), нашли год выпуска на задней стенке, начало прошлого века.

«А представляешь, если завести...»

Представляешь, если их завести, мы останемся вечно молодыми, или окажемся там,  у Кесслера в часовой мастерской, в девятьсот четвертом, когда он заводит их в первый раз. Или нет, они пойдут назад, и наши дети будут стареть наоборот, как Бенджамин Баттон, или мы их откроем как шкаф, и окажемся в Нарнии.  

 И мы изводим кучу тряпок, чистим и моем, лак почти не растрескался, стекла на циферблате нет, но и осколков мы не находим – может его вынули давно.

Циферблат с изящными, как кружево, стрелками, маятник, гири, реечки-рамки, цифры, будто пером выведенные, лунный календарь...

 Потом, кое-как, уже усталые мы поднимаем и ставим их, прислоняя к стене. «Завтра я обзвоню в поисках мастера-часовщика антиквариатные магазины», говорю я.

«А если завтра мы проснемся посреди пустыни, в подводной лодке?»

«Это было бы интересно, я буду до конца жизни благодарить твое любопытство к чужим трупам в коробках».

«А если завтра...»

 А если завтра мы станем незнакомыми людьми, если завтра этих часов не будет, и мы проснемся на разных концах города, боясь позвонить друг другу, позвонить и спросить: «а тебе тоже приснилось, что мы нашли часы?», а если завтра мы забудем кто мы, если завтра будет целый день идти дождь и настройщик не приедет. Он будет бояться выйти под дождь, ведь он старый, почти бумажный, промокнет, заболеет и умрет.

И часы не пойдут, мы разойдемся по своим делам, остынем, погаснем, забудем, и никогда уже не починим их. Они будут стоять очередным мертвым грузом, об который спотыкаешься или бьешься об угол локтем, утром, не проснувшись или в спешке.

 Или ночью, когда я поставлю вариться на медленном огне малиновое варенье, буду читать, они вдруг щелкнут, рычажки-колесики встанут на место, минутная и секундная стрелки дернутся.

И время вокруг остановится. 

Открыть свой собственный книжный магазин, такую лавку, уютный темный бар, не огромный магазин, с высокими стеллажами, а с книгами, до которых можно дотянуться, ну хотя бы встав на стул. A la домашняя библиотека, когда получаешь безмерное удовольствие, рассеянно охватывая взглядом стопки, ряды, сваленные в гору книги, и думаешь «Где-то тут была...я же помню...вот была...» и встаешь на шаткий стул, и берешь в руки эти корешки, переплеты, эти уголки и обрезы, эти бумажные двери в иное, находишь что-то забытое «О, Стругацкие», открываешь и зачитываешься на полночи, или что-то из детства -  «Пятнадцатилетний капитан», ищешь и уже думаешь, что надо бы составить список нужных книг: что-то древнеримское — право и историю, что-то политическо-интриганское макиавеллевское, что-то викториански красивое английское.

Открыть магазин в центре — сейчас много закрытых кафе, с запертыми дверями, пыльными стеклянными витринами, заложенными изнутри белой оберточной бумагой.

Пусть будет везде гореть приглушенный сливочный свет, такой уютный, вместо кассы будет стойка бара, с бутылками по стенам для антуража.

Книги будут стоять как придется, никакого «по алфавиту» или «по жанрам», их придется искать, в этом и состоит очарование, когда не ты выбираешь, а тебя выбирают. «Черная стрела» и «Квентин Дорвард» вперемешку с «Историей петербургского архитектурного модерна» и древнекитайской философией, «Грозовым перевалом» и «Убить пересмешника».

А работать там будут наркоманы от литературы, их не испугать хаосом расстановки, или «посоветуйте мне что-нибудь», они опьянены этим эликсиром бессмертия, этой заточенной красотой, этой иномирностью того, что там внутри.

Будет полка редких книг, это почти моё хобби — искать, они как жемчужины на дне, я знаю куда нырять, а они не хотят лежать на грязном и пыльном дне чьих-то чердаков, антресолей и дальних углов букинистических.

Каждый день там будет меняться музыка, каждый раз новое настроение, от Баха — хорошо темперированный клавир, исполнение Гленна Гульда, до гаражного блюз-рока Black Keys.

Дверь будет отражающей, бликующей на солнечном свету, мерцающей в сумерки, затухающей к ночи, с цитатой по ободку круглой ручки «Он войдет в зеркало и не вернется».

И всё это будет несколько призрачно, неправдоподобно, неустроенно, немного страшновато, ведь никогда не знаешь, что происходит на самом деле, а что только привидится и исчезнет. Никогда не знаешь, что пропадет из твоей души, когда ты откроешь новую книгу, это всегда риск.

И еще, этот магазин не будет относиться к тому обычному рутинному миру: он будет существовать, лампы будут зажигаться, тайные двери в стеллажах будут поворачиться, музыка будет играть, а люди находить и приходить, а если повезет даже выходить, только благодаря одному — моему неверно бьющемуся сердцу. Двигателю у меня внутри.

Я вспоминаю об игре и потому снова проигрываю.

Снег мгновенно теряет свою красоту тосканских налетчиков, пойманных в луче далекого солнца, и превращается в жалкие, мокрые хлопья в свете уличного фонаря. Угол зрения кажется диким,логарифмическая спираль распирает изнутри невыносимо тесную  кальциевую клетушку черепа и кажутся лишними эти немощные, бледные руки.

Игра, дорогой мой, заключается в том, чтобы не помнить о ее существовании.
Проигравшие начинают искать смысл жизни, пытаться написать для нее,жизни, инструкцию, мечтают продать ее огромным тиражом и в итоге исчезают там же, в безумных глазницах абсолютно бесчеловечной, неизмеримой пустоты полнейшего отсутствия.

Игра идет, когда не помнишь о ней. Все кажется абсолютно естественным и логичным, все выдуманные цели кажутся важными, особенными, уникальными, можно увидеть красоту вещей, созданных руками и появившихся случайно, кажется важным общество себе подобных, есть надежда, что это все не зря, есть какой-то высокий смысл и в конце обязательно ждет награда.

Когда помнишь об игре, все иначе. Пусто. Времени не существует, существует только механическое тиканье часов и абсолютный хаос. Сколько еще осталось ударов сердца, оборотов планеты вокруг солнца, не перестанут ли двигаться внутри молекулы и не обрежут ли ржавыми ножницами тонкую нить сознания, пока я валяюсь несколько часов без сознания в теплых тряпках постели?

Я точно знаю, что все те, кто хоть раз долго смотрел на свое лицо в зеркале и пытался увидеть там венец мироздания, играют в игру. Потому что иначе мучительно больно думать о себе,как о результате невероятной математической случайности, как о стечении обстоятельств, как о причудливом продолжении мертвого космоса. Нужно придумать себе оправдание и изменить Вселенную под себя, оживить ее,населить  ее божествами и придать ей смысл.

Я вспоминаю об игре и потому снова проигрываю.

3280

Странно, но мое Прошлое пьет только кофе и сильно заторможено. Немного забавно, когда оно сжимает в тонких пальцах чашку горячего кофе и смотрит на меня. А может и в монитор, в зависимости от того, что ближе. 
Мое настоящее пьет холодный красный чай с гренками и смотрит трансляцию Камеди Клаба по телевизору.
Забавно, но Моё Прошлое уже не держит меня за руку. А вот Мое Настоящее все время рядом. От дымки моего Будущего исходит нечто такое, что заставляет меня прятать руки подальше, да и самому по возможности отодвинуться подальше.
Моё Прошлое я так и не победил - оно было смиренно. Прямо по Библии. Мои ядовитые клыки и острые когти вязли в белой и пушистой шкурке. Моя ненависть разбивалась о грустную улыбку. 
Моё Будущее играется с наполовину пустым бокалом.
- Выбор за тобой, - призывно улыбается оно мне, и медленно-медленно исчезает.

Доверие -  двойственное чувство. С одной стороны тебя успокаивает, что ты можешь рассказать кому-то о своих тревогах, с другой – на людей слишком опасно полагаться. Доверие – это сепаративный, единичный товар. Окружающим ты раздаешь по кусочку, кому-то больше, кому-то меньше. Когда тебя предают, этот кусочек исчезает безвозвратно и никогда не восстановиться, как нервные клетки. Доверие нельзя вернуть или завоевать. Если ты полагаешься на кого-то нового, то кусочки, выданные твоим старым друзьям, становятся меньше, а из-за предательства одного – не доверяешь остальным.

В тягучих звуках Буддийских мантр меня сковывала всепожирающая жара,своими склизкими тентаклями обвивалась вокруг моих и без того высушенных легких. Танатафобия,скрывающаяся от меня в течение Жизни заполыхала, как жаровня Гефеста перед невзрачной фигурой безликого таксидермиста. Я готов совершить гекатомбу, Иисус будет мне свидетелем, Кришна-судьей, а Будда-следователем, вместо златорогих тельцов я отдам тебе людских детей, дабы ты насытился.
Мой каратель-гебефрен пускает слюни на дощатом полу этой мраморной кельи,регрессируя оно кашляет детскими слезами, но не сгорает,как феникс. На длани его безумный Андрогин танцует макабр. Фрустрация, фетишизм, франшиза- как молитва несуществующему несуществу.
Лабильность сознания от люминесцирующего чая, дискредитация дяди, доктрина Диогена. Доброй ночи,ХУМ

как живу

ЖК "Аэробус". Бельмо на однотонной красно-серой панораме района Аэропорт. Территория охраняется различными бравыми ЧОПами, сменяющимися довольно часто. De facto в дом может попасть каждый, достаточно лишь сказать номер какой-либо квартиры.

Я живу тут уже 2 года. Вид с 21 этажа стал родным,на симфонии ,издаваемые окнами по ночам внимания не обращаю.

 Знакомые пугали нас эффектом муравейника,дескать 2000 квартир в доме, люди кишат. К счастью, это оказалось не так. 

В солнечные осенние/весенние/летние дни,заходя в комнату я чувствую,как в открытую дверь выплескивается волна тепла,накопленная за время моего отсутствия, вдыхаю сладковатый запах дерева и пыли, исходящий от древних масок на стенах. Не смотря на вечный хаос в моей обители я чувствую себя мизофобом в отношении стола. На черном стекле ничего лишнего, пыльное покрывало стирается незамедлительно. 

Позволю себе напечатать несколько строк про крышу. Длинная, с дорожками, посыпанная галькой она стала родной мне за лето 2011. Не один день был проведен там от рассвета до первых звезд, не одна бутылка выпита, не одна пустая пачка "данхилла" кувыркаясь на ветру летела вниз 123 метра. 

Я изменял девушкам, предавал друзей, обижал близких,но чувства к крыше остались неизменны. Я люблю ее так же сильно,как и раньше.

POP

Думаю, что этот долбаный фонарь непременно сведёт меня с ума: когда-нибудь потом, позже. Густая чернота ночи, свет -кусок масла, бутафорский, фальшивый, ненужный - привычный склизкий  сообщник.  Он светит и ему плевать, что я думаю о нем. Он нахально существует вне зависимости от моего мира, в котором пребывает. С одинаковым безразличием он пялится на всё, что я ему ни предложу. Грохнуть бы его. Разбить. Шарахнуть булыжником. Швырнуть его из мрачного желе. Пальнуть - так, чтобы вдребезги. 

Правда состоит в том,что я пытаюсь быть тем,кем стать не смогу никогда,найти то,что мною потеряно не было. Нелепо пытаться вспомнить сон, который никогда не снился,  только лишь поверив тому, что не присниться он не мог. От детской веры в собственную исключительность остался поросший мхом обломок, грязный булыжник,что так и не превратился в слоновую кость.

Нелепо конечно,но я живу в доме,фасад которого издевательски выкрашен в гламурный химически-розовый  цвет, изнанка же осталась прежней, будто исподнее, которое всё равно никто не увидит. кроме "своих", а их в расчёт не принимают. Он похож на стареющую вокзальную проститутку, которая рада, что заполучила хоть кого-то и это проблема не её - этого кого-то.  Внутри скрипучая лестница, стены в облупленных советских тонах и разномастные железные двери, аки в тюрьме. Непонятно: они защищают тех, кто сидит за ними или тех, кто пребывает снаружи? Зависит от того, с какой стороны пребываешь. Похороны, словно комедия - покойника проносят стоя, у подъезда две облезлые табуретки - подиум для последнего выступления, перед розовым домом. Очень не хватает стразиков, блёсток и крашенных перьев в горшке.

В моей телефонной книге почти 200 абонентов. Кто все эти люди? Как зовут их близких? Что они едят на завтрак? Какого цвета у них глаза? Понятия не имею. Телефон можно смело выбросить. Ни одного звонка - просто так, не по поводу, не по случаю приболевшей бабушки или хворого брата, свата, тёщи, а потому, что кому-то приспичило услышать мой голос и поболтать ни о чём. А что ты хотел? Действительно получает  только отдающий. И то вызываает подозрения. И не нужно мне говорить про работу, жутко благородную и всё такое. Большинство - не в состоянии запомнить имя и отчество, того, кто их лечит, не хотят утруждать себя этим, а я их уже не пытаюсь поправлять, соглашаясь быть Денисом и Дмитрием, Евгением и Виктором